Наша книга, как давно уже следовало увидеть, не что иное, как историческое повествование, к которому словно бы случайно примешивается драматический элемент; но романический сюжет, вместо того чтобы руководить событиями и подчинить их себе, сам всецело покорился общему течению истории и лишь проглядывает кое-где, чтобы связать факты воедино.

Эти факты столь любопытны, и люди, к ним причастные, столь необычны, что, впервые с тех пор, как мы взялись за перо, нам приходится сетовать на богатство исторического материала, превосходящее наше воображение. Итак, мы не боимся, если того требует необходимость, оставить на несколько минут наше повествование (не скажем вымышленное, — все правдиво в этой книге! — а живописное) и соединить Тацита с Вальтером Скоттом. Единственное, о чем сожалеет автор этих строк и что станет ясно со временем: он не обладает одновременно пером римского историка и шотландского романиста, ибо в противном случае с тем материалом, который был нам предоставлен, мы создали бы шедевр.

Нам предстоит познакомить Францию с революцией, которая ей пока еще мало известна, поскольку, во-первых, совершалась в такое время, когда собственная революция полностью поглотила внимание французов, во-вторых же, потому что часть рассказываемых нами событий, заботами правительства укрытая от глаз света, была неизвестна самим неаполитанцам.

Уведомив об этом, мы возвращаемся к нашему повествованию, чтобы посвятить несколько строк разъяснению перемирия в Спаранизе, которое вызвало 10 января, в день, когда оно стало известным, удивление всего Неаполя.

Ранее мы уже рассказали о том, как город избрал своих представителей, как решил обратиться к главному наместнику и послал к нему депутатов.

В результате трехкратных попыток договориться стало ясно, что князь Пиньятелли достойно представляет абсолютную королевскую власть, пусть состарившуюся, но все еще могущественную, а город — власть народную, нарождающуюся, но уже сознающую свои права, которым предстояло получить признание только шестьдесят лет спустя.